Резюме
Введение. Посттравматическое стрессовое расстройство – диагноз, который появился в нашей стране вместе с введением МКБ-10, и сегодня он находится в центре внимания как ученых, так и практиков. Диагноз жизнеугрожающего заболевания, свидетельство мучений и смерти других людей выделены в качестве высокотравмирующих событий, которые могут быть причиной развития посттравматического стрессового расстройства. Значимость изучения коморбидного посттравматического стрессового расстройства у пациентов с соматическими заболеваниями определяется тем, что помимо ухудшения психического состояния посттравматическое стрессовое расстройство за счет поддержания вялотекущего воспаления и гиперактивации симпатической системы может существенно ухудшать течение соматического заболевания. Онкология – эта та область, где активно изучается влияние травматического стресса на пациентов. Развитие коморбидного посттравматического стрессового расстройства при злокачественных заболеваниях связано как, собственно, с постановкой диагноза жизнеугрожающего заболевания, так и с инвазивными процедурами, угрозой смерти, рецидивом, хронической болью, изменением внешности и утратой привычного образа жизни. При этом симптомы посттравматического стрессового расстройства могут сохраняться на различных этапах лечения, включая период ремиссии и диспансерного наблюдения. Развитие посттравматического стрессового расстройства при злокачественных заболеваниях может усилить выраженность болевого синдрома и астении, а также существенно снижает качество жизни пациентов из-за выраженной тревоги, снижения настроения, нарушений сна, симптомов психофизиологического возбуждения, которые в свою очередь могут усилить страх прогрессирования заболевания. Избегание медицинских учреждений, страх обследований и недоверие к лечению способны приводить к пропускам визитов, снижению приверженности противоопухолевой терапии и позднему обращению за помощью. В группу риска развития посттравматического стрессового расстройства в онкологии помимо пациентов входят свидетели страданий и смерти другого человека, то есть родственники пациентов, а также медицинский персонал, среди медиков распространенность посттравматического стрессового расстройства существенно выше, чем у участников боевых действий.
Заключение. Диагностику посттравматического стрессового расстройства необходимо начинать со скрининга для выделения групп риска с последующим клиническим интервью и использованием рекомендованных психометрических и психодиагностических инструментов, которые позволяют получить клинический профиль пациента для подбора персонализированного лечения. Наилучший эффект можно ожидать от комбинированной психо- и фармакотерапии. Препараты должны назначаться на основе клинических рекомендаций с учетом индивидуальных особенностей и предпочтений пациента. Небензодиазепиновый анксиолитик Стрезам® (оригинальный этифоксин) с учетом быстрого действия, выраженного противотревожного эффекта, в том числе и на вегетосоматические симптомы, и хорошей переносимости может быть препаратом выбора как в лечении собственно тревожного расстройства, так и в качестве стресс-протектора.
Конфликт интересов. Автор статьи подтвердила отсутствие конфликта интересов, о котором необходимо сообщить.

В настоящее время диагноз «посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР)» оказался в центре внимания не только специалистов в области психического здоровья, но также и организаторов здравоохранения и средств массовой информации. Впервые Всемирная организация здравоохранения (ВОЗ) ввела диагноз ПТСР в МКБ-10, это произошло спустя десятилетие после появление этого диагноза в 1980 г. в DSM III (Diagnostic and Statistical Manual of Mental Disorders – «Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам», издаваемое Американской психиатрической ассоциацией – American Psychological Association, APA). Если вначале эта нозология вызывала определенный скепсис, то накопленная на сегодняшний день база исследований не оставляет сомнений в его клинической и научной ценности. Манифестации ПТСР – это итог взаимодействия конкретной личности с травматическим событием, которое требует от человека или сообщества максимальной мобилизации адаптационного ресурса для значительных изменений в образе жизни и мышлении. Существует определенная предвзятость в понимании этой нозологии, широко распространено использование этого диагноза синонимично с трансдиагностическим понятием «боевая психическая травма» несмотря на то, что военные психиатры не поддерживают приравнивание ПТСР к опыту участия в боевых действиях [1, 2].

Одновременно с этим недостаточное внимание уделяется пациентам с коморбидным ПТСР в общемедицинской сети. Однако научные исследования убедительно показывают, что жизнеугрожающий диагноз, такой как злокачественная опухоль, принимая во внимание его тяжесть, неопределенность прогноза в отношении дальнейшего течения болезни и последствия для жизни, является мощным стрессогенным фактором, приводящим к срыву адаптационных механизмов, истощению психологических ресурсов психического и физического здоровья и развитию сопутствующих адаптационных расстройств различного уровня, включая ПТСР [3].

Распространенность ПТСР по данным ВОЗ составляет 3,9% в общей популяции и возрастает до 5,6% среди лиц, переживших высокотравматичное событие, 12-месячная распространенность составляет примерно 0,2-3,8% [4].

В настоящее время активно изучается, что необходимо для верификации диагноза ПТСР. С одной стороны, идет активная разработка различных скрининговых шкал для выявления группы риска пациентов с ПТСР, которые целесообразно использовать на амбулаторном приеме для выявления пациентов с высоким уровнем дистресса, которых следует направить к специалисту в области психического здоровья. С другой стороны, в опубликованном в 2026 г. исследовании было наглядно показано, что самоотчет довольно часто демонстрировал диагноз ПТСР, который не был подтвержден в дальнейшем в ходе клинического интервью. Авторы предупреждают, что нельзя механически переносить логику скрининга на логику диагноза. Именно ПТСР нуждается в оценке контекста симптомов, их длительности, связи с личностными изменениями, к примеру, формированием фаталистического личностного стиля и функциональными нарушениями [5].

Проведенные исследования указывают на повышенный риск и более тяжелое течение ПТСР при наличии кумулятивного травматического воздействия. Проблемы, связанные с регуляцией аффекта, концентрацией и чрезмерной физиологической реактивностью, в значительной степени мешают нормальному повседневному функционированию [6, 7].

В МКБ-11 выделяется специальный раздел расстройств, связанных со стрессом, куда было перенесено ПТСР. В новой классификации более четко определяются диагностические критерии расстройства, выделяются три основных симптома, отличающих ПТСР от других тревожных расстройств, а именно наличие симптомов репереживания в ситуации «здесь и сейчас», настойчивое намеренное избегание стимулов, напоминающих о травмирующем событии, и сохраняющееся чувство угрозы. Разработчики DSM-5 (версия от 2013, APA) пошли по другому пути, расширив значительно набор симптомов до 20 из 4 кластеров, их целью было охватить весь спектр хронических травматических проявлений. В DSM-5 был включен дополнительный критерий – это изменение когнитивного функционирования и настроения, отражающее устойчивые и преувеличенные негативные убеждения в отношении себя, мира, о причинах и/или последствиях травматических событий, которые заставляют индивидуума винить себя или других, а также устойчивые негативные эмоции (страх, гнев, вина, стыд). Наличие этих симптомов в клинической картине ПТСР характерно для пациентов с онкологическими заболеваниями как во время лечения, так и на протяжении ремиссии. Проведенные исследования говорят о лучшей применимости МКБ-11 по сравнению с DSM-5 [8, 9].

С момента появления диагноза ПТСР звучали отдельные критические высказывания о его необходимости и валидности, были специалисты, которые называли его диагностической головоломкой. Однако в проведенных сетевых анализах симптоматической структуры ПТСР была получена высоконадежная сеть симптомов, где именно флэшбеки и психологические реакции на ассоциированные с травмой стимулы были определены в качестве центральных узлов. Топология сети пациентов с ПТСР значительно отличалась от лиц, переживших травматическое событие с отдельными симптомами ПТСР, анализ направленных ациклических графов выделил ведущую роль симптомов репереживания. Дальнейший анализ узловых и мостовых симптомов ПТСР может быть перспективным методом персонализации терапии данной патологии [10, 11].

Проявления ПТСР имеют свои культуральные особенности, в частности, в ряде культур основными аффективными проявлениями могут быть вспышки гнева, агрессивные реакции в адрес медицинского персонала, обвинения в некомпетентности. В других случаях, к примеру, в восточных культурах, происходит выраженная соматизация аффекта, что может осложнить диагностику как ПТСР, так и самого онкологического заболевания в связи с появлением в клинической картине так называемых «необъяснимых соматических жалоб». Еще в опубликованном в 2013 г. обзоре подробно обсуждалось частое сочетание ПТСР с так называемыми медицински необъяснимыми состояниями, то есть жалобами, не имеющими органической основы, среди них прежде всего выделялись несистемное головокружение, тинитус и расплывчатое зрение, также подчеркивалась высокая коморбидность соматоформных расстройств с кардиореспираторными, псевдоневрологическими, мышечно-скелетными и гастроэнтерологическими симптомами функционального характера [12].

Эпидемиологические исследования наглядно демонстрируют, что даже пациенты с субсиндромальным или предположительным ПТСР предъявляют гораздо больше соматических симптомов, среди которых лидирует утомляемость, слабость, хроническая боль, кардиологические и гастроэнтерологические жалобы. Так, в популяционном исследовании военнослужащих в когорте с предположительным ПТСР соматические симптомы были у 59,6% респондентов, по сравнению с 5% в подгруппе без ПТСР [13].

В данном случае необходимо проводить активный расспрос пациента для выявления симптомов репереживания, что может помочь выявить ПТСР. В трудных случаях возможно назначение анксиолитиков с немедленным действием как терапии ex juvantibus, где положительный эффект может свидетельствовать о том, что симптомы являются соматовегетативными проявлениями тревожного расстройства.

Требуются дальнейшие уточнения, насколько часто ПТСР встречается при соматических заболеваниях, проведенные исследования на сегодняшний день имеют очень гетерогенные качество и дизайн, с использованием очень разных методологических подходов. В качестве существенного ограничения помимо ведущего использования самоотчетов выделяют преобладание кроссекционного дизайна исследований. Чаще всего проводится изучение коморбидного ПТСР в кардиологии, поскольку чрезмерная активация симпатической системы, обусловленная наличием тревожного расстройства, значительно повышает риск повторных сердечно-сосудистых событий. Основной вывод этих исследований на сегодняшний день, что ПТСР – это довольно часто психиатрическое следствие серьезных сердечно-сосудистых событий, которое при отсутствии лечения может ухудшить прогноз кардиологических пациентов [14-16].

Онкология – это вторая по частоте медицинская специальность, где активно ведутся исследования коморбидного ПТСР. Раньше считалось, что сообщение диагноза может так сильно травмировать пациента, что лучше от него скрывать, что он болеет раком. С развитием успехов в лечении онкологических заболеваний и партнерской парадигмы в медицине такое замалчивание было успешно преодолено. Последние 30 лет ознаменовались активным исследованием психологического благополучия и индивидуально-психологических и социально-психологических характеристик онкологических пациентов, что привело к появлению такой дисциплины, как психоонкология. Существующая база исследований позволяет проводить обзоры и делать выводы. Так, в нарративном обзоре, опубликованном в 2025 году, посвященном изучению распространенности, клинических особенностей и последствий ПТСР у гематоонкологических пациентов, включая тех, кому потребовалась трансплантация костного мозга, как признанной группе высокого психологического риска, был сделан вывод, что у значительной части этих пациентов развивается ПТСР или его субсиндромальная форма. В качестве значимых факторов были выделены интенсивность лечения, страх рецидива и длительная госпитализация. Наличие симптомов ПТСР ассоциировалось со снижением приверженности лечению, худшими результатами терапии и более низким качеством жизни пациентов. Хотя современные достижения молекулярной биологии и иммунологии повысили эффективность лечения и выживаемость гематоонкологических пациентов, реакция личности на болезнь, страх рецидива могут способствовать развитию широкого спектра тревожных расстройств, включая ПТСР [17-19].

Болевой синдром – один из наиболее распространенных у онкологических пациентов, который встречается при многих злокачественных заболеваниях. Недавно опубликованные результаты большого австрийского исследования, включившего 846 онкологических пациентов, показали значимую связь симптомов ПТСР, депрессии и психологического дистресса с интенсивностью болевых ощущений. Авторы делают вывод о необходимости лучшей диагностики и лечения коморбидных психических расстройств для управления болью [20].

Как и в других проектах, скрининговые и опросниковые методы показывают более высокие значения – 29,2% частоты ПТСР, но при проведении клинического интервью специалистом цифры подтвержденного диагноза падают до 4,8%. Больше всего работ посвящено исследованию ПТСР у пациенток с раком молочной железы, где представлены также неоднозначные результаты. В опубликованном метаанализе 25 исследований с выборкой из 4189 респондентов разнообразие используемых инструментов определило разные цифры ПТСР от 7,3% до 13,8% [21].

Следует отметить, что у 10-20% пациентов со злокачественными заболеваниями могут встречаться субсиндромальные варианты ПТСР, где в связи с выраженным дистрессом необходимо назначение противотревожной терапии [22].

В большом качественном обзоре исследований, посвященных коморбидному ПТСР в онкологии, который вышел почти 10 лет назад в журнале «Ланцет», был сделан вывод, с одной стороны, о высокой травматичности для психики пациента диагноза онкологического заболевания, с другой стороны, авторы советуют избегать гипердиагностики и подчеркивают, что диагноз ПТСР должен ставиться исключительно на основании наличия диагностических критериев, а также делают акцент на необходимости организации психотерапевтической помощи и назначения психофармакотерапии [23].

ПТСР – психическое расстройство, развивающееся вследствие мощного психотравмирующего воздействия угрожающего или катастрофического характера, сопровождающееся экстремальным стрессом. Основными клиническими проявлениями выступают повторные переживания элементов травматического события в ситуации «здесь и сейчас» в форме флэшбеков, повторяющихся сновидений и кошмаров, что сопровождается чаще тревогой и паникой, но возможно также гневом, злостью, чувством вины или безнадежности, стремлением избегать внутренние и внешние стимулы, напоминающие или ассоциирующиеся со стрессором. Симптомы возникают обычно в течение шести месяцев от стрессового воздействия. В качестве пусковых факторов выступают события, которые способны вызвать дистресс практически у любого человека, природные и техногенные катастрофы, угроза жизни, нападение, пытки, сексуальное насилие, военные действия, террористические акты, пребывание в плену или концентрационном лагере, свидетельство гибели другого человека, жизнеугрожающее заболевание, получение известия о пропаже, неожиданной или насильственной смерти близкого человека. В зависимости от смысловой значимости события основные аффекты могут различаться: при переживании продолжающейся угрозы на первый план выходит тревога, утраты и потери в большей степени вызывают депрессивные состояния, предательство связано с гневом, а покинутость с отчаянием. В случае онкологических заболеваний, в зависимости от специфики опухолевого процесса и характера лечения, а также изменений системы значимых отношений пациента, возможно развитие всех перечисленных эмоциональных реакций. По ассоциативному принципу воспоминания о психотравме включают в себя набор внутренних ощущений и связанные с ней сигналы окружающей среды, такие как место, люди, звуки или запахи. В результате по условно-рефлекторным механизмам происходит периодическая активация симптомов ПТСР, что способствует поддержанию гипервигильности (гипербдительности), генерализации тревоги и соматовегетативным нарушениям. Попытки взять под полный контроль свои мысли, эмоции и внутренние ощущения приводят к формированию порочного круга поддержания симптомов ПТСР [24-26].

Следует помнить о том, что родственники онкологических больных также оказываются в группе риска развития ПТСР как свидетели страданий и смерти близкого человека.

Среди членов семей пациентов особенно часто ПТСР встречается у родителей детей с онкологическими заболеваниями. В одном из немногих лонгитюдных исследований симптомов детей, выживших после онкологического заболевания, было установлено, что окончание противоопухолевого лечения является периодом особой уязвимости в отношении развития симптомов ПТСР, даже если терапия оказалась эффективной [27-29].

Дети родителей с онкологическими заболеваниями также относятся к группе риска развития ПТСР. Исследования показывают ведущую роль индивидуально-психологических факторов, таких как убеждения, связанные с травмой, и особенности эмоциональной регуляции в манифестации ПТСР, интересно, что дети из одной семьи показали отсутствие перекрестных симптомов ПТСР [30].

Следует дифференцировать собственно ПТСР от онкофобии, страха появления онкологического заболевания, особенно если у родственника был вариант опухоли, где наследственность играет важную роль.

Сам медицинский персонал, сталкивающийся в своей работе с частыми смертельными исходами, тоже относится к группе риска развития ПТСР. Вопреки существующим представлениям, ПТСР у медицинских работников встречается значительно чаще, чем у участников боевых действий. Группой риска развития ПТСР являются работники отделений интенсивной терапии и реанимации, где даже отдельные симптомы ПТСР могут существенно влиять на работоспособность и усиливать нарушения сна, формируя тем самым порочный круг астении [31-33].

Ситуацию диагноза онкологического заболевания можно расценивать как психотравмирующую и, соответственно, отнести ее к чрезвычайным психотравмирующим стрессорам, которые могут способствовать развитию ПТСР. В качестве основных пусковых событий развития ПТСР в онкологии выделяют: момент сообщения диагноза или ухудшение состояния, появление метастазов, отсутствие ответа на терапию, экстренную госпитализацию, перевод в реанимацию и отделение интенсивной терапии, сепсис, органную недостаточность, тяжелые процедуры. Также к ним относятся боль, тошнота, сообщение о рецидиве, наблюдение за смертью других пациентов.

Наибольшая выраженность дистресса у онкологических пациентов отмечается в период установления диагноза с постепенным снижением эмоционального напряжения по мере прохождения лечения. В послеоперационном периоде у онкологических больных диагностируется высокий уровень астении, реактивной тревоги и депрессии в связи с фактом оперативного вмешательства, а на этапе ремиссии выявляются симптомы психологической дезадаптации, повышенное эмоциональное напряжение, тревожность и депрессия в связи со страхом рецидива. Психологические и социальные нарушения могут сохраняться в течение многих лет после проведенного лечения [34].

Клинические проявления ПТСР у онкологических пациентов имеют ряд своих специфических особенностей, что отличает его от ПТСР, которое развилось под действием других стрессоров:

1. Источник угрозы является внутренним, исходит из тела пациента, в отличие от классических вариантов, которые обусловлены внешними причинами, нападением, насилием, боевыми действиями, авариями.
2. Интрузивные симптомы могут быть не только переживанием прошлых событий в ситуации «здесь и сейчас», но и иметь футуристическую направленность, что определяется как флэшфорвард, особенно часто это встречается у пациентов, которые находились в реанимации и отделении интенсивной терапии или стали свидетелями внезапной смерти других пациентов из-за побочных эффектов химиотерапии. У таких пациентов развиваются диссоциативные состояния с переживанием очень ярких реалистичных картин собственной смерти и похорон.
3. У пациентов с онкологическими заболеваниями могут развиваться симптомы избегания, связанные с взаимодействием с медицинскими службами, избегание повторных осмотров, прохождения обследований, участия в реабилитационных программах. Избегание может усиливать тревогу и вину. В более классических вариантах ПТСР избегание касается соприкосновения с триггерами, напоминающими о травматическом событии, к примеру, комбатанты могут уезжать из города в период новогодних праздников, чтобы не слышать запуск петард.
4. Интерпретация симптомов физиологического возбуждения. Пациенты с онкологией и коморбидным ПТСР часто ошибочно интерпретируют телесные сенсации, такие как чувство онемения, сердцебиение, диспноэ, болевые ощущения, как признак серьезного ухудшения своего соматического состояния, что приводит к тревоге и усилению симптомов физиологического возбуждения. Пациенты с традиционным вариантом ПТСР интерпретируют соматические симптомы как напоминания о травматическом событии [35].

Эти отличия требуют модификации протоколов психотерапевтического лечения для пациентов с онкологическими заболеваниями и коморбидным ПТСР [36].

Типичная клиническая картина имеет следующие особенности. Симптомы репереживания при ПТСР отличаются от обычных воспоминаний о травматическом событии, они не управляются волевым контролем, возникают спонтанно или по неочевидной для пациента ассоциативной связи, что усиливает тревогу, что это может случиться в любой момент, при этом активное стремление к подавлению мыслей и воспоминаний часто только ухудшает состояние пациента. Повторное переживание травмы включает соматовегетативные симптомы, ассоциирующиеся с травматическим событием, к примеру, сердцебиение, боль в области пост-операционного рубца, диспноэ, ощущение нехватки воздуха. Репереживание – это не мысли и не воспоминания, это диссоциативное состояние повторного переживания травматического события в ситуации «здесь и сейчас». Симптомы репереживания могут воспроизводить консультацию с онкологом и сообщение о диагнозе, кошмары о лечении, флэшбеки при запахе клиники, звуке аппаратуры или каталки, виде капельницы или врача в белом халате. Симптомы избегания включают откладывание визитов к врачу и на обследования, отказ обсуждать болезнь, избегание информации о заболевании и знакомых с онкологическим диагнозом, отчуждение от близких, утрату прежних интересов, сужение горизонта будущего, ощущение «испорченной жизни». Среди симптомов психофизиологического возбуждения чаще всего встречаются повышенная настороженность, рефлекс четверохолмия, сердцебиение, потливость, раздражительность, бессонница, постоянное сканирование телесных сенсаций. Этот кластер симптомов связан с симпатической гиперактивацией, то есть продолжением пребывания в состоянии «бегства или борьбы», как будто психотравмирующее воздействие продолжается.

У пациентов с онкологическими заболеваниями данный критерий необходимо дифференцировать от побочных эффектов, связанных с лечением (боль как причина бессонницы, раздражительность, вызванная стероидами, и т. д.). Кроме того, реакции повышенной бдительности могут проявляться у пациентов в гиперчувствительности к физическому состоянию тела, нежели к внешним раздражителям [37, 38].

Для подтверждения диагноза ПТСР необходимо тщательно собирать анамнез и проводить клиническое интервью для оценки эмоциональной и сенсорной насыщенности травматических воспоминаний, выявления симптомов репереживания в форме повторяющихся и кошмарных сновидений, флэшбеков (стойкие воспоминания или «оживление» стрессора в навязчивых реминисценциях, ярких воспоминаниях или повторяющихся снах) или флэшфорвардов в психическом статусе. Должна быть установлена связь между психотравмирующим событием и появлением симптоматики, как правило, через некоторый латентный период. Необходимо выделить жалобы, относящиеся к вегетативным проявлениям тревоги и нарушениям сна, носящим устойчивый характер, для учета при подборе терапии. Для выявления степени дисфункции вегетативной нервной системы, в частности гиперактивации симпатического отдела и снижения тонуса парасимпатической активности, может быть использована оценка вариабельности сердечного ритма (ВСР). Анализ ВСР выполняется с использованием стандартных временных (например, RMSSD – корень квадратный из среднего квадрата разностей последовательных интервалов R-R) и частотных (например, HF – высокочастотная мощность, отражающая парасимпатическую активность) параметров. Снижение RMSSD и HF по сравнению с нормативными значениями указывает на вегетативную дисрегуляцию, что является физиологическим маркером ПТСР [39, 40].

При проведении опроса следует помнить, что беседа о психотравмирующем событии может выступать как триггер симптомов репереживания. Необходимо внимательно оценивать состояние пациента и его динамику во время интервью. Дополнительно стоит уделить внимание текущим стрессовым факторам в жизни пациента, оценить имеющуюся социальную поддержку, межличностные проблемы, актуальные сомнения и опасения, а также выявить случаи суицидального поведения в анамнезе с целью оценки тяжести состояния.

Дополнительно могут использоваться психометрические шкалы и симптоматические опросники для скрининга на ПТСР, оценки тяжести состояния, выраженности симптомов и их динамики в процессе терапии.

1. Опросник на скрининг ПТСР (Trauma Screening Questionnaire, C. Brewin et al., 2002) – это короткий инструмент из 10 вопросов на наличие симптомов репереживания и повышенного физиологического возбуждения, с вариантами ответа «да/нет». Следует иметь в виду, что для положительного ответа каждый из симптомов должен быть отмечен по крайней мере дважды на прошедшей неделе. Этот инструмент может выделить группу риска, требующую дополнительного обследования для подтверждения диагноза ПТСР.

2. Шкала для клинической диагностики ПТСР (Clinical-administered PTSD Scale – CAPS) разработана в двух вариантах. Первый используется для диагностики тяжести текущего ПТСР как в течение прошлого месяца, так и в посттравматическом периоде в целом. Второй вариант CAPS предназначен для дифференцированной оценки симптоматики в течение последних двух недель. Применение методики не только дает возможность оценить по пятибалльной шкале каждый симптом с точки зрения частоты и интенсивности проявления, но и определить достоверность полученной информации. Этот инструмент используется дополнительно в клиническом интервью для оценки симптоматического профиля и тяжести состояния, выраженности дистресса и влияния симптомов на социальное функционирование. С помощью этой шкалы можно определить степень улучшения состояния при повторном исследовании по сравнению с предыдущим. Необходимо помнить, что время рассмотрения проявлений каждого симптома – 1 месяц. С помощью вопросов шкалы определяется частота встречаемости изучаемого симптома в течение предшествующего месяца, а затем оценивается интенсивность проявления симптома.

3. Шкала оценки влияния травматического события (ШОВТС) – клиническая тестовая методика, направленная на выявление симптомов ПТСР и оценку степени их выраженности. Она состоит из 22 пунктов, которые распределяются в три шкалы: «вторжение» (оценка симптомов репереживания), «избегание» (оценка симптомов избегания) и «возбудимость» (оценка симптомов повышенного психофизиологического возбуждения). Каждый пункт оценивается как «никогда» (0 баллов), «редко» (1 балл), «иногда» (3 балла) или «часто» (5 баллов). Обработка полученных данных проводится по ключу. Опросник предназначен для изучения наличия, степени выраженности и симптоматической структуры ПТСР. Шкала зарекомендовала себя как надежный, валидный инструмент, прошедший кросс-культурную апробацию. Шкала может быть включена в батарею методик для работы с пациентами, у которых имеется или подозревается ПТСР.

4. Шкала диссоциации (Dissociative Experience Scale – DES) – тестовый практический и исследовательский инструмент для выделения и оценки выраженности диссоциативной симптоматики у психиатрических пациентов, включая пограничный уровень психопатологических расстройств. Она представляет собой краткий опросник самоотчета, состоящий из 28 вопросов, в котором респондента просят оценить частоту переживания им того или иного диссоциативного феномена, когда он не находился в состоянии интоксикации психоактивными веществами (наркотики, алкоголь). Шкала имеет одно итоговое значение, высчитываемое по всем пунктам.

5. Опросник перитравматической диссоциации (ОПД) разработан в 1998 году и включает 9 вопросов, которые касаются переживаний пациента в то время, когда с ним происходило потенциально травмирующее событие. Пациенту предлагается ответить на 9 вопросов, в которых описаны различные диссоциативные состояния, такие, например, как дереализация, деперсонализация, опыт выхода из тела и др. Ответы на вопросы даются в формате пятибалльной шкалы. Общий балл подсчитывается как среднее арифметическое по 9 пунктам. Диагностические критерии следующие: у здоровых показатели от 9 до 15 баллов; у пациентов с ПТСР – от 19 до 45 баллов. Высокий балл по шкалам диссоциации может говорить о наличии феномена «диссоциативного непринятия диагноза», когда пациент, формально зная о наличии злокачественного заболевания, внутренне отказывается с этим соглашаться, что может быть причиной отказа от лечения. Эмоциональная притупленность, ощущение «это происходит не со мной» являются защитными образованиями от непереносимых переживаний.

6. Шкала безнадежности Бека (Beck Hopelessness Scale, BHS) измеряет выраженность негативного отношения субъекта к собственному будущему. Она может помочь выявить симптомы из кластера избегания, о которых пациент не говорит при проведении интервью. Особую ценность данная методика представляет в качестве косвенного индикатора суицидального риска у пациентов, страдающих депрессией, а также у людей, ранее уже совершавших попытки самоубийства.

7. Опросник для оценки терапевтической динамики ПТСР (Treatment Outcome PTSD Scale – TOP-8). Специалист должен определить, какое травматическое событие является самым значимым, затем оценивать, насколько каждый симптом мешал пациенту на прошлой неделе. Подсчитывается сумма баллов по каждому вопросу. Количественное изменение суммы баллов отражает терапевтическую динамику.

8. Шкала воспринимаемой способности справиться с травмой (The Perceived Ability to Cope With Trauma Scale, PACT) была разработана для оценки представлений о собственной способности использовать различные стратегии совладания при столкновении с потенциально травмирующими событиями. К ним относятся концентрация на когнитивной обработке травмы (субшкала «Фокус на травме») и преодоление травмы (субшкала «Фокус на будущем»). Шкала PACT обладает такими существенными преимуществами, как акцент на воспринимаемой субъективной компетентности, отсутствие дихотомии «гибкость – ригидность», умеренные корреляции с дистрессом, подтверждающие дискриминативную валидность.

9. Шкала оценки выраженности психофизиологической реакции на стресс направлена на установление степени психофизиологической реакции на стресс как предиктора заболеваний.

Данный набор инструментов может быть рекомендован для использования в научной работе по изучению особенностей коморбидного ПТСР у онкологических пациентов.

Для правильного планирования лечения необходимо проводить тщательную дифференциальную диагностику, для чего в первую очередь следует выявить наличие симптомов репереживания, здесь страх рецидива не относится к интрузиям, а является проявлением тревожно-фобической симптоматики. Онкологические заболевания могут сопровождаться другими психическими нарушениями, прежде всего нозогенным расстройством адаптации, другими тревожными и депрессивными состояниями и когнитивными нарушениями. В ряде случаев симптомы побочных эффектов лечения могут иметь неврозоподобную картину. Один из наиболее частых в онкологии синдромов – астения, может ошибочно интерпретироваться как проявления симптомов ПТСР из кластера избегания. Инсомния и трудности сосредоточения могут быть следствием химиотерапии и других лекарственных препаратов или выраженной боли. Ангедония может быть проявлением депрессивного расстройства или быть отражением перестройки системы отношений под влиянием заболевания, а также быть следствием физических ограничений, накладываемых онкозаболеванием [41, 42].

Руминации, связанные с беспокойством о здоровье, нельзя отнести к симптомам репереживания при ПТСР, однако они часто вносят свой существенный вклад в поддержание основных симптомов и могут выступать в качестве внутренних триггеров для интрузий. H. Leventhal и D. Easterling одними из первых обратили внимание на значимость этого феномена для психического неблагополучия онкологических больных. Позже A. Hilton продемонстрировал корреляции между выбором копинг-стратегий и беспокойством о прогрессировании рака у женщин с онкологическими заболеваниями молочной железы. Интересно, что не объективная клиническая картина или прогноз, а именно тревожные руминации имели положительную связь с чувством уязвимости, отсутствием контроля над ситуацией. В дальнейшем схожие результаты были получены в целом ряде других работ, посвященных коморбидному ПТСР при жизнеугрожающих соматических заболеваниях [43].

Важным этапом отечественных исследований в психоонкологии стала разработка интегративной модели беспокойства о здоровье, включающая эмоциональный, когнитивный и поведенческий домены, выполненная под руководством Н. А. Сироты. Объединив модель страха прогрессирования болезни P. Herchbach и метакогнитивную модель тревожных расстройств из когнитивно-поведенческой психотерапии третьей волны, в центре которой находится так называемый когнитивно-аттенционный синдром, устойчивый паттерн переработки переживаний, который поддерживает тревогу, была предложена модель страха прогрессирования заболевания. Она была разработана на выборке пациентов с раком яичников для оценки эмоционального дистресса и может быть легко экстраполирована на другие группы пациентов со злокачественными заболеваниями [44].

В качестве основных доменов выделяется когнитивный, его основой являются набор дисфункциональных убеждений о самом онкологическом заболевании и катастрофическая оценка телесных сенсаций; эмоциональный, собственно тревога и страхи различного содержания, связанные с лечением, утратой автономии, изменением межличностных отношений; и поведенческий домен, где центральным является охранительное поведение, направленное на снижение риска рецидива или прогрессирования заболевания. В данном случае, как и при других тревожных состояниях, в метакогнитивной модели катастрофические сценарии будущего являются деструктивным способом совладания с непереносимостью неопределенности. Это формирует повышенную чувствительность к любой негативной информации о заболевании, при этом положительная информация, к примеру, о высокой эффективности современных методов лечения, низкой злокачественности поставленного диагноза, хорошие результаты лечения у знакомых самого пациента, игнорируется, а сведения негативного содержания имеют для пациента большую валидность. Такой доминирующий когнитивный стиль формирует самоподдерживающийся цикл тревоги за счет повышенного внимания к телесным ощущениям и их соматосенсорной амплификации [45].

Следует отметить, что психическая травма – это более широкое понятие, которое определяется как индивидуальная реакция индивида на значимое событие, приводящее к выраженному психическому напряжению и негативным переживаниям, что приводит к устойчивым изменениям психического состояния и поведения. Действительно, диагноз онкологического заболевания может вызвать тревогу и беспокойство практически у любого человека и время ожидания верификации диагноза может быть очень трудным и потребовать назначения анксиолитической терапии. Для примера можно привести исследование пациенток с раком молочной железы, где 50-60% респонденток оценили свой опыт установления диагноза и лечения как травматический. Но субъективная переработка опыта злокачественного заболевания не может быть приравнена к диагнозу ПТСР, где должен быть представлен необходимый набор симптомов для постановки диагноза [46].

Исходя из данного определения, далеко не все психотравмирующие воздействия приводят исключительно к развитию ПТСР, что требует от специалиста прицельной диагностики и прежде всего четкого выделения симптомов из группы повторного переживания травматического события в ситуации «здесь и сейчас». С другой стороны, с учетом высокой травматичности диагноза онкологического заболевания следует проявлять настороженность в отношении развития стресс-ассоциированных расстройств, в частности, расстройства приспособительных реакций или расстройство адаптации также являются частым коморбидным диагнозом в клинике злокачественных заболеваний, требующим назначения психофармакотерапии и психотерапии. Использование противотревожной терапии на этапе проведения диагностических процедур для верификации онкологического диагноза, свое-временное направление пациентов к специалистам в области психического здоровья могут существенно снизить вероятность развития ПТСР. В данном случае полезно помнить о тех дополнительных возможностях, которые появились в нашей стране, так, в 2023 году начал действовать новый порядок оказания медицинской помощи при психических расстройствах (Приказ Министерства здравоохранения Российской Федерации от 14.10.2022 № 668н «Об утверждении Порядка оказания медицинской помощи при психических расстройствах и расстройствах поведения»), этот порядок приближает профильную помощь к соматической медицине благодаря созданию кабинетов медико-психологического консультирования, где помощь оказывается медицинским психологом. Такие структурные подразделения были открыты для консультирования и оказания помощи по вопросам, связанным с диагнозом соматического заболевания, стрессовой ситуацией, комплаентным поведением, включая лиц с психическими расстройствами, связанными со стрессом, ПТСР. В нашей стране уже работают более 1600 кабинетов медико-психологического консультирования.

Следует отличать здоровый адаптивный страх прогрессирования жизнеугрожающего заболевания, который вполне понятен в случае онкологического диагноза, от дезадаптивного. Тревога в норме оказывает на человека мобилизирующее действие, то есть в неблагоприятной ситуации она запускает проблемно-решающее поведение, поиск наилучшего варианта лечения, изменение образа жизни для повышения выживаемости, согласие на калечащую операцию, для повышения шансов ремиссии, соблюдение режима наблюдения, регулярные обследования и визиты к врачу. В случае патологического страха его содержание фокусируется вокруг катастрофических сценариев, которые буквально захватывают пациента, и в ряде случаев он не может управлять своим психическим состоянием без назначения анксиолитиков [47].

На сегодняшний день накоплена большая база доказательных исследований эффективного применения как психотерапии, так и психофармакотерапии в лечении ПТСР. Также есть работы, где оценивалась эффективность комбинированного применения психо- и фармакотерапии. Опубликованные за последние годы метаанализы содержат противоречивые результаты, активно дискутируется вопрос о необходимости разработки психологического плацебо. При ведении пациентов с ПТСР приоритет остается за комбинированной терапией, однако в зависимости от условий могут отдельно использоваться психофармакотерапия и психотерапия [48, 49].

Эффективность психотерапии в лечении ПТСР подтверждена в многочисленных исследованиях, и те методы, которые рекомендованы к использованию сегодня, имеют много общего. Выделяют основные этапы: психообразование и стабилизация, собственно проработка травмы и создание нарратива, определение целей и ориентиров на будущее, где открываются возможности для посттравматического роста. Обучение стратегиям совладания с симптомами – это прежде всего тренинг навыков релаксации. Релаксационные упражнения могут помочь пациентам снизить интенсивность симптомов чрезмерного возбуждения и осуществить перенастройку функционирования амигдалярного комплекса и гипоталамо-гипофизарно-надпочечниковой оси, отвечающих за ответ на стрессовое воздействие. Техники подбираются индивидуально, к наиболее популярным относятся прогрессивная мышечная релаксация, йога с дыхательным комплексом и визуализация. Основным является их регулярное применение. Навыки аффективной регуляции – наиболее распространенные приемы включают фокусировку на «здесь и сейчас», поиск социальной поддержки, проблемно-решающий копинг, техники позитивного отвлечения внимания (использование юмора, помощь другим, оценка в перспективе, чтение, прогулка), а также стратегии управления гневом. Пациента поощряют сформировать свой персонализированный набор инструментов, который будет эффективен лично для него для модуляции аффекта при актуализации травматических воспоминаний. Следует помнить о том, что для освоения навыков пациентам может потребоваться время [50].

Также следует учитывать личностные особенности самого пациента. Именно они определяют разнообразие переживаний пациента на разных этапах онкологического заболевания, где особой спецификой является внутренний характер угрозы жизни и трудно установить окончание действия психотравмирующего фактора. Выделяют ряд личностных характеристик, которые могут вносить существенный вклад в развитие ПТСР и поддержание симптоматики, в первую очередь это так называемый нейротизм, склонность к переживанию негативных эмоций, они имеют высокую корелляцию со всеми тревожными и депрессивными расстройствами [51].

Другим фактором является особый когнитивный стиль с повышенным вниманием к угрозам и склонности интерпретировать нейтральные стимулы как угрожающие, это относится в том числе и к интероцептивной бдительности, где есть повышенное внимание к телесным сенсациям при низкой точности их интерпретации [52].

Эти факторы вносят вклад в формирование «неадекватной внутренней картины болезни» и «неадекватного отношения к лечению» у онкологических больных, которые способствуют манифестации ПТСР. Поэтому помимо стандартных психотерапевтических протоколов ПТСР должны проводиться интервенции, целью которых является формирование реалистичного отношения к опухолевому заболеванию и терапии, где пациент объединяется вместе с врачом, активно участвует в лечебном процессе, адекватно оценивая риски и возможность выздоровления. Наличие выраженных личностных особенностей может ограничивать возможности пациента участвовать в стандартных психотерапевтических протоколах по лечению ПТСР или потребовать более длительного лечения.

Безусловно, психотерапия является эффективным методом лечения с высоким уровнем доказательности. Однако в рутинной практике далеко не все пациенты готовы в ней участвовать. Это может быть связано с личностными особенностями, к примеру, ограниченными интроспективными способностями, высоким уровнем алекситимии, негативным субъективным отношением к специалистам, работающим в области психического здоровья. Дополнительные трудности создает выраженная тенденция к избеганию неприятных переживаний, которые катастрофизируются и оцениваются как непереносимые, что приводит к обрыву психотерапии, использующей экспозицию как основную технику, несмотря на то, что этот метод психотерапии входит в большинство клинических рекомендаций по лечению ПТСР. Пациенты, которые проходили противоопухолевую терапию в крупных национальных центрах и получили рекомендацию обращения к психотерапевту по месту жительства для лечения коморбидного ПТСР, часто не имеют возможности получить качественную психотерапевтическую помощь в районе проживания. Услуги телемедицины на сегодняшний день пока развиты недостаточно. Побочные действия проводимой терапии и стадия онкологического заболевания, выраженная астения могут ограничивать мобильность онкологических пациентов. Если же пациент полностью соматически восстановился, то у него не всегда есть возможность в рабочем расписании регулярно посещать психотерапевта. Поэтому сегодня в фокусе внимания исследователей находится разработка эффективных сокращенных протоколов психотерапии ПТСР, где есть единичные успехи, которые нельзя экстраполировать на всю выборку пациентов с коморбидным ПТСР в реальной клинической практике.

В последнее время значимой темой исследования стал поиск специфических клинических профилей для подбора персонализированного эффективного лечения. Признавая, что проведенные РКИ и существующая диагностическая система формируют основу для начального плана лечения, специалисты говорят о необходимости разработки набора клинических инструментов для индивидуального подбора терапии. Такой подход может оказаться более прецизионным и даст возможность перейти от нозоспецифичных клинических рекомендаций, делающих акцент исключительно на препаратах с антидепрессивным эффектом (селективные ингибиторы обратного захвата серотонина, СИОЗС) и когнитивно-поведенческой терапии (КПТ) как основного метода психотерапии, к более персонализированному лечению. В частности, в отношении ПТСР все больше данных накапливается о том, что разные кластеры симптомов имеют различную нейробиологию. Таким образом, эффективная фармакотерапия может определяться способностью воздействовать на определенные кластеры симптомов. В настоящее время одной из рабочих гипотез является целесообразность применения анксиолитиков для купирования интрузий, антиконвульсантов для симптомов избегания, а антидепрессантов для проявлений эмоционального онемения. Соответственно, выбор лекарственного средства может определяться специ-фикой симптоматического профиля конкретного пациента, для чего могут использоваться дополнительные диагностические инструменты, указанные в клинических рекомендациях [53, 54].

В 2022 г. впервые за последние 15 лет были опубликованы клинические рекомендации рабочей группы Всемирной федерации обществ биологической психиатрии (WFSBP) по психофармакотерапии тревожных, обсессивно-компульсивного расстройств и ПТСР, которые стали итогом работы группы экспертов из 22 стран, включая Россию. КПТ была рекомендована в качестве основного метода психотерапии в лечении тревожных расстройств, в том числе ПТСР. Проанализировав более 1000 рандомизированных клинических исследований, в качестве препаратов первой линии терапии были выделены антидепрессанты из группы СИОЗС (пароксетин, сертралин, флуоксетин) и антидепрессант двойного действия из группы селективных ингибиторов обратного захвата серотонина и норадреналина – венлафаксин. Учитывая плохую переносимость и частоту побочных явлений, трициклические антидепрессанты амитриптилин и имипрамин были отнесены к препаратам второй линии вместе с миртазапином [55, 56].

Препараты из группы СИОЗС считаются «золотым стандартом», однако только 20-30% пациентов в рутинной клинической практике достигают полной ремиссии, что определяет необходимость индивидуального подбора психофармакологического лечения [57].

Клинические рекомендации выделяют первую линию терапии, основываясь на результатах РКИ. Но следует подчеркнуть, что они оценивают эффект лечения в целом, без выделения наиболее подходящего симптоматического профиля для назначения того или иного препарата, что является ограничением для принятия решения в конкретном клиническом случае. Дополнительно следует отметить, что ни один из препаратов в исследованиях не показал таргетного действия на стержневые симптомы ПТСР или усиление эффекта экспозиционной психотерапии. Кроме того, научные проекты обычно ограничены по времени, поэтому в них редко возникают проблемы приверженности лечению, с которыми сталкивается специалист при проведении длительной терапии в условиях реальной практики. При назначении психотропных препаратов необходимо учитывать лекарственные взаимодействия с противоопухолевой терапией. В частности, некоторые антидепрессанты могут влиять на метаболизм тамоксифена, а бензодиазепины повышают риск когнитивных нарушений, падений, зависимости, делирия и синдрома отмены. Международные клинические рекомендации подчеркивают их рекомендательный, а не строго обязательный характер, принимая во внимание существующие ограничения при их составлении и необходимости учета всего комплекса специфических для конкретного пациента факторов для принятия наиболее качественного клинического решения с учетом интересов больного.

В марте 2023 года Министерство здравоохранения Российской Федерации утвердило отечественные клинические рекомендации по ПТСР, в них выделен список препаратов с учетом особенностей российского опыта, в частности, в нем широко представлены небензодиазепиновые анксиолитики. Хорошо известные положительные качества бензодиазепинов, такие как быстрое купирование тревоги, вегетостабилизирующее действие, широкое терапевтическое окно, могут быть нивелированы за счет риска развития зависимости и привыкания, что требует применения их коротким курсом. В качестве основных нежелательных эффектов были выделены седация, головокружение, поведенческая токсичность, нарушения концентрации внимания и запоминания, риск формирования зависимости, толерантности к препаратам, высокий риск падения, особенно у пожилых, выраженный синдром отмены, проявляющийся ухудшением состояния и усилением тревоги после прекращения приема. Отдельно подчеркивается необходимость тщательного сбора наркологического анамнеза, в случае выявления факта зависимости или злоупотребления психоактивными веществами препаратами выбора определяются небензодиазепиновые анксиолитики.

Одним из таких наиболее известных препаратов является оригинальный этифоксин (Стрезам®), который давно уже используется для лечения тревоги, страха, внутреннего напряжения, раздражительности, так называемых психосоматических проявлений тревоги и применяется в дозе 150-200 мг/сутки, продолжительность лечения определяется клиническими рекомендациями в зависимости от нозологии, в качестве стресс-протектора препарат может назначаться на несколько дней или на весь стрессогенный период [58].

Стрезам® продемонстрировал свою эффективность в лечении связанных со стрессом расстройств адаптации как в нашей стране, так и зарубежом. Поэтому помимо ПТСР целесообразно его назначение в качестве стресс-протектора на этапе верификации диагноза онкологического заболевания, если у пациента имеется выраженная тревога, с которой он не может справиться. Также Стрезам® может быть препаратом выбора при нозогенных расстройствах адаптации или выраженной онкофобии. Обычно средняя доза этифоксина составляет 150 мг/сут, курс приема 4-6 недель. Препарат может быть использован в сочетании с психотерапией. Такая длительность приема позволяет достичь стабилизации состояния, обучить пациента навыкам эмоциональной регуляции и провести экспозицию. Его фармакологическое действие осуществляется за счет взаимодействия с субъединицами β2, β3 рецептора ГАМКА, таким образом, он усиливает ГАМКергическую нейротрансмиссию в результате аллостерического взаимодействия с ГАМК-рецепторами. Такой селективный эффект позволяет избежать типичных для бензодиазепинов побочных реакций. Дополнительно этифоксин усиливает биосинтез нейростероидов, также модулирующих активность ГАМК-рецепторов, активируя белок-транслокатор TSPO (также известный как периферический рецептор бензодиазепинов, PBR). Белок TSPO поддерживает транспорт холестерина в митохондрии для его преобразования в аллопрегненолон и другие нейростероиды. Этифоксин – это единственный анксиолитик, который увеличивает синтез эндогенных нейростероидов. Если высокоселективное модулирование активности ГАМК-рецепторов обеспечивает эффективное снижение тревоги, реакций вздрагивания, гипервигильности и внутреннего напряжения, что может также опосредованно уменьшать выраженность нарушений сна, то стимулирование этифоксином метаболизма нейростероидов посредством активации белка-транспортера TSPO является важным механизмом реализации не только его основного анксиолитического действия, но и дополнительных нейротрофического, нейропластического, нейропротекторного, анальгетического и противовоспалительного эффектов. Этифоксин стимулирует рост нейритов за счет увеличения экспрессии мРНК и белка фактора роста глии GDNF. Хемореактомное моделирование молекулы этифоксина продемонстрировало, что уменьшение нежелательных реакций определяется меньшей по сравнению с бензодиазепинами степенью взаимодействия молекулы этифоксина с серотониновыми, ацетилхолиновыми, адренергическими и другими рецепторами. Дополнительно оно продемонстрировало, что этифоксин способен оказывать также противовоспалительное (за счет антигистаминового и антилейкотриенового эффекта), гемодинамическое и противоопухолевое действия. Некоторые нейростероиды, уровень биосинтеза которых существенно повышается под влиянием этифоксина, являются эндогенными анальгетиками. Воздействие этифоксина на поясничный отдел спинного мозга снижало возбудимость ноцицептивных нейронов. Этифоксин-индуцированная анальгезия сопровождалась снижением активации микроглии и уровня провоспалительных медиаторов. Нейротрофическое и нейропротекторное действие этифоксина может быть опосредовано TSPO. К редким нежелательным эффектам этифоксина относятся незначительная сонливость, появляющаяся в первые дни приема и обычно исчезающая самостоятельно, к очень редким – аллергические реакции или острые реакции гиперчувствительности. Этифоксин не взаимодействует с кортикотропин-рилизинг-факторами, тем самым минимально вмешиваясь в метаболизм глюкокортикоидов. У этифоксина нет избыточной седации и влияния на память, свойственных бензодиазепинам, более того, есть исследования, которые демонстрируют положительное влияние этифоксина на когнитивные функции, при этом в сравнительных исследованиях с бензодиазепинами он продемонстрировал не меньшую эффективность при лучшем профиле переносимости [59-71].

Стрезам® может быть средством выбора для пациентов, склонных к злоупотреблению алкоголем. Возможно его использование в комбинированной терапии с другими средствами [72, 73].

Врачи разных специальностей сходятся во мнении, что «для выбора оптимальной лечебной программы важно учитывать интересы и позицию пациента, механизмы формирования симптомов, коморбидные соматические и психические состояния, временные аспекты болезни, прогнозные оценки, роль окружающей среды и наследственности» [74].

Диагностика и лечение коморбидного ПТСР в онкологии являются непростой задачей, требующей слаженного взаимодействия в команде специалистов и совместного с пациентом принятия решения о вариантах лечения.

Литература/References

1. Резник А. М. Обзор исследований внешних факторов и генетических предпосылок боевого посттравматического стрессового расстройства. Вестник Медицинского института непрерывного образования. 2022; (4): 46-54. https://doi.org/10.46393/27821714_2022_4_46. / Reznik A. M. Review of studies in external factors and genetic background to combat PTSD. Vestnik Medicinskogo instituta nepreryvnogo obrazovaniya. 2022; (4): 46-54. https://doi.org/10.46393/27821714_2022_4_46. (In Russ.)
2. Рябинина Д. А., Зоркина Я. А., Резник А. М., Очнева А. Г., Закуражная В. И., Цурина А. М., Чернов А. С., Левин А. М., Дмитриев А. С., Дмитриева С. А., Каленкович А. В., Козырева А. В., Егорова А. В., Кучеренко О. В., Костюк Г. П., Морозова А. Ю. Анализ проблем диагностики боевого посттравматического стрессового расстройства в психиатрическом стационаре. Психиатрия. 2025; 23 (2): 19-31. https://doi.org/10.30629/2618-6667-2025-23-2-19-31. / Riabinina D. A., Zorkina Y. A., Reznik A. M., Ochneva A. G.,. Zakurazhaia V. I., Tsurina A. M., Chernov A. S., Levin A. M., Dmitriev A. S., Dmitrieva S. A., Kozyreva A. V., Kalenkovich A. V., Egorova A. V., Kucherenko O. V., Kostyuk G. P., Morozova A. Yu. Analysis of Problems Associated with Diagnostics Combat Post-Traumatic Stress Disorder in a Psychiatric Hospital. Psikhiatriya. 2025; 23 (2): 19-31. (In Russ.) https://doi.org/10.30629/2618-6667-2025-23-2-19-31.
3. Васильева А. В., Караваева Т. А., Семиглазова Т. Ю., Карицкий А. П., Лукошкина Е. П., Беляев А. М. Алгоритм диагностики тревожных расстройств невротического уровня у онкологических больных. Вопросы онкологии. 2016; 62 (2): 355-359. https://doi.org/10.37469/0507-3758-2016-62-2-355-359. / Vasileva A. V., Karavaeva T. A., Semiglazova T. Y., Kartistky A. P., Lukoshkina E. P., Belyaev A. M. Anxiety disorders diagnostic algorithm in cancer patients. Voprosy onkologii. 2016; 62 (2): 355-359. https://doi.org/10.37469/0507-3758-2016-62-2-355-359. (In Russ.)
4. Kessler R. C., Aguilar-Gaxiola S., Alonso J., Benjet C., Bromet E. J., Cardoso G., Degenhardt L., de Girolamo G., Dinolova R. V., Ferry F., Florescu S., Gureje O., Haro J. M., Huang Y., Karam E. G., Kawakami N., Lee S., Lepine J. P., Levinson D., Navarro-Mateu F., Pennell B. E., Piazza M., Posada-Villa J., Scott K. M., Stein D. J., Ten Have M., Torres Y., Viana M. C., Petukhova M. V., Sampson N. A., Zaslavsky A. M., Koenen K. C. Trauma and PTSD in the WHO World Mental Health Surveys. Eur J Psychotraumatol. 2017; 8 (sup. 5): 1353383. DOI: 10.1080/20008198.2017.1353383.
5. Melkevik O., Roberts N., Folke S. Self-reported versus clinician-evaluated symptom assessment and diagnosis of ICD-11 PTSD and CPTSD: a comparison between the International Trauma Interview and the International Trauma Questionnaire. Eur J Psychotraumatol. 2026; 17 (1): 2635917. DOI: 10.1080/20008066.2026.2635917.
6. Koenen K. C., Ratanatharathorn A., Ng L., McLaughlin K. A., Bromet E. J., Stein D. J., Karam E. G., Meron Ruscio A., Benjet C., Scott K., Atwoli L., Petukhova M., Lim C. C. W., Aguilar-Gaxiola S., Al-Hamzawi A., Alonso J., Bunting B., Ciutan M., de Girolamo G., Degenhardt L., Gureje O., Haro J. M., Huang Y., Kawakami N., Lee S., Navarro-Mateu F., Pennell B. E., Piazza M., Sampson N., Ten Have M., Torres Y., Viana M. C., Williams D., Xavier M., Kessler R. C. Posttraumatic stress disorder in the World Mental Health Surveys. Psychol Med. 2017; 47 (13): 2260-2274. DOI: 10.1017/S0033291717000708
7. Du J., Diao H., Zhou X., Zhang C., Chen Y., Gao Y., Wang Y. Post-traumatic stress disorder: a psychiatric disorder requiring urgent attention. Med Rev (2021). 2022; 2 (3): 219-243. DOI: 10.1515/mr-2022-0012.
8. Васильева А. В. Посттравматическое стрессовое расстройство в центре международных исследований: от «солдатского сердца» к МКБ-11. Журнал неврологии и психиатрии им. С. С. Корсакова. 2022; 10 (122): 72-81. https://doi.org/10.17116/jnevro202212210172. / Vasileva A. V. Post-traumatic stress disorder in the focus of international research: from soldier heart to ICD-11. Zhurnal nevrologii i psikhiatrii imeni S. S. Korsakova. 2022; 122 (10): 72-81. (In Russ.) https://doi.org/10.17116/jnevro202212210172.
9. Brewin C. R., Cloitre M., Hyland P., Shevlin M., Maercker A., Bryant R. A., Humayun A., Jones L. M., Kagee A., Rousseau C., Somasundaram D., Suzuki Y., Wessely S., van Ommeren M., Reed G. M. A review of current evidence regarding the ICD-11 proposals for diagnosing PTSD and complex PTSD. Clin Psychol Rev. 2017; 58: 1-15. DOI: 10.1016/j.cpr.2017.09.001.
10. Briganti G., Scutari M., Epskamp S., Borsboom D., Hoekstra R. H. A., Golino H. F., Christensen A. P., Morvan Y., Ebrahimi O. V., Costantini G., Heeren A., Ron J., Bringmann L. F., Huth K., Haslbeck J. M. B., Isvoranu A. M., Marsman M., Blanken T., Gilbert A., Henry T. R., Fried E. I., McNally R. J. Network analysis: An overview for mental health research. Int J Methods Psychiatr Res. 2024; 33 (4): e2034. DOI: 10.1002/mpr.2034.
11. Lazarov A., Suarez-Jimenez B., Levi O., Copper-smith D. D. L., Lubin G., Pine DS, Bar-Haim Y., Abend R., Neria Y. Symptom structure of PTSD and comorbid depressive symptoms – a network analysis of combatveteran patients. Psychol med. 2020; 50 (13): 2154-2170. DOI: 10.1017/S0033291719002034.
12. Gupta M. A. Review of somatic symptoms in post-traumatic stress disorder. Int Rev Psychiatry. 2013; 25 (1): 86-99. DOI: 10.3109/09540261.2012.736367.
13. Nijdam M. J., Vermetten E., McFarlane A. C. Toward staging differentiation for posttraumatic stress disorder treatment. Acta Psychiatr Scand. 2023; 147 (1): 65-80. DOI: 10.1111/acps.13520.
14. Edmondson D., von Känel R. Post-traumatic stress disorder and cardiovascular disease. Lancet Psychiatry. 2017; 4 (4): 320-329. DOI: 10.1016/S2215-0366 (16)30377-7.
15. Ebrahimi R., Dennis P. A., Alvarez C. A., Shroyer A. L., Beckham J. C., Sumner J. A. Impact of posttraumatic stress disorder on incident cardiovascular outcomes in women veterans: a retrospective longitudinal study. EClinicalMedicine. 2026; 100: 104197. DOI: 10.1016/j.eclinm.2026.104197.
16. Щелкова О. Ю., Яковлева М. В., Еремина Д. А., Шиндриков Р. Ю., Круглова Н. Е., Горбунов И. А., Демченко Е. А. О разработке системной (биопсихосоциальной) модели прогноза при сердечно-сосудистых заболеваниях. Часть 2. Обозрение психиатрии и медицинской психологии имени В. М. Бехтерева. 2023; 57 (3): 70-79. https://doi.org/10.31363/2313-7053-2023-732. / Schelkova O. Yu., Yakovleva M. V., Eremina D. A., Shindrikov R. Yu., Kruglova N. E., Gorbunov I. A., Demchenko E. A. On the development of a systemic (biopsychosocial) prediction model for cardiovascular disease. Part II. Obozrenie psikhiatrii i meditsinskoi psikhologii imeni V. M. Bekhtereva. 2023; 57 (3): 70-79. (In Russ.) https://doi.org/10.31363/2313-7053-2023-732.
17. Buciuc A. G., Espinel Z., Weber M., Tran S., Rueda-Lara M. Post-Traumatic Stress and Stressor-Related Disorders in Hematological Malignancies: A Review. J Clin Med. 2025 Aug 29; 14 (17): 6132. DOI: 10.3390/jcm14176132.
18. Tang L., Huang Z., Mei H., Hu Y. Immunotherapy in hematologic malignancies: achievements, challenges and future prospects. Signal Transduct Target Ther. 2023; 8 (1): 306. DOI: 10.1038/s41392-023-01521-5.
19. Alabdaljabar M. S., Muhsen I. N., Knight J. M., Syrjala K. L., Hashmi S. K. Free of malignancy but not of fears: A closer look at Damocles syndrome in survivors of hematologic malignancies. Blood Rev. 2021; 48: 100783. DOI: 10.1016/j.blre.2020.100783.
20. Unseld M., Zeilinger E. L., Fellinger M., Lubowitzki S., Krammer K., Nader I. W., Hafner M., Kitta A., Adamidis F., Masel E. K., Preusser M., Jäger U., Gaiger A. Prevalence of pain and its association with symptoms of post-traumatic stress disorder, depression, anxiety and distress in 846 cancer patients: A cross sectional study. Psychooncology. 2021; 30 (4): 504-510. DOI: 10.1002/pon.5595.
21. Abbey G., Thompson S. B., Hickish T., Heathcote D. A. Meta-analysis of prevalence rates and moderating factors for cancer-related post-traumatic stress disorder. Psychooncology. 2015; 24: 371-381. DOI: 10.1002/pon.3654.
22. Kokoszka A., Bohaterewicz B., Jelenska K. et. al. Post-traumatic stress disorder among patients waiting for cardiac surgery. Archives of Psychiatry and Psychotherapy. 2018; 2: 20-25. DOI: 10.12740/app/9100.
23. Cordova M. J., Riba M. B., Spiegel D. Post-traumatic stress disorder and cancer. Lancet Psychiatry. 2017; 4 (4): 330-338. DOI: 10.1016/S2215-0366 (17)30014-7.
24. Brewin C. R., Gregory J. D., Lipton M., Burgess N. Intrusive images in psychological disorders: characteristics, neural mechanisms, and treatment implications. Psychol Rev. 2010; 117: 210 232. https://doi.org/10.1037/a0018113.
25. Foa E. B., Steketee G., Rothbaum B. O. Behavioral/cognitive conceptualizations of post‐traumatic stress disorder. Behav Ther. 1989; 20: 155 176.
26. Hendrickson R. C., Raskind M. A. Noradrenergic dysregulation in the pathophysiology of PTSD. Exp Neurol. 2016; 284: 181 195. https://doi.org/10.1016/j.expneurol.2016.05.014.
27. Elklit A., Reinholt N., Nielsen L. H., Blum A., Lasgaard M. Posttraumatic stress disorder among bereaved relatives of cancer patients. J Psychosoc Oncol. 2010; 28 (4): 399-412. DOI: 10.1080/07347332.2010.488142.
28. Ljungman L., Hovén E., Ljungman G., Cernvall M., von Essen L. Does time heal all wounds? A longitudinal study of the development of posttraumatic stress symptoms in parents of survivors of childhood cancer and bereaved parents. Psychooncology. 2015; 24 (12): 1792-8. DOI: 10.1002/pon.3856.
29. Kristensen T. E., Elklit A., Karstoft K. I., Palic S. Predicting chronic posttraumatic stress disorder in bereaved relatives: a 6-month follow-up study. Am J Hosp Palliat Care. 2014; 31 (4): 396-405. DOI: 10.1177/1049909113490066.
30. Egberts M. R., Verkaik D., van Baar A. L., Mooren T. T. M., Spuij M., de Paauw-Telman L. G. E., Boelen P. A. Child Posttraumatic Stress after Parental Cancer: Associations with Individual and Family Factors. J Pediatr Psychol. 2022; 47 (9): 1031-1043. DOI: 10.1093/jpepsy/jsac041.
31. Setlack J., Brais N., Keough M., Johnson E. A. Workplace violence and psychopathology in paramedics and firefighters: mediated by posttraumatic cognitions. Can J Behav Sci. 2021; 53: 211-220. 10.1037/cbs0000240.
32. Hoell A., Kourmpeli E., Dressing H. Work-related posttraumatic stress disorder in paramedics in comparison to data from the general population of working age. A systematic review and meta-analysis. Front Public Health. 2023; 11: 1151248. DOI: 10.3389/fpubh.2023.1151248.
33. Mersin S., İbrahimoğlu Ö., Naldan M. E., Arslanoğlu A. The relationship between post-traumatic stress disorder and sleep quality in intensive care unit professionals. Nurs Crit Care. 2025; 30 (2): e13276. DOI: 10.1111/nicc.13276.
34. Васильева А. В., Караваева Т. А., Лукошкина Е. П., Радионов Д. С. Основные подходы к диагностике и терапии посттравматического стрессового расстройства. Обозрение психиатрии и медицинской психологии имени В. М. Бехтерева. 2022; 56 (4): 107-111. https://doi.org/10.31363/2313-7053-2022-4-107-111. / Vasileva A. V., Karavaeva T. A., Lukoshkina E. P., Radionov D. S. Basic approaches to the diagnosis and therapy of post-traumatic stress disorder. Obozrenie psikhiatrii i meditsinskoi psikhologii imeni V. M. Bekhtereva. 2022; 56 (4): 107-111. (In Russ.) https://doi.org/10.31363/2313-7053-2022-4-107-111.
35. Edmondson D. An enduring somatic threat model of posttraumatic stress disorder due to acute life-threatening medical events. Soc Personal Psychol Compass. 2014; 8 (3): 118-134. 10.1111/spc3.12089 10.1111/spc3.12089.
36. Mundy E., Baum A. Medical disorders as a cause of psychological trauma and posttraumatic stress disorder. Curr Opin Psychiatry. 2004; 17 (2): 123-127. 10.1097/00001504-200403000-00009 10.1097/00001504-200403000-00009.
37. Васильева А. В. Клинические рекомендации и стандарты лечения посттравматического стрессового расстройства: фокус на симптомы психофизиологического возбуждения. Журнал неврологии и психиатрии им. С. С. Корсакова. 2024; 124 (5): 1-11. https://doi.org/10.17116/jnevro20241240511. / Vasileva A. V. Posttraumatic stress disorder clinical guidelines and treatment standards: focus on the symptoms of the psychophysiological arousal. Zhurnal nevrologii i psikhiatrii im. S. S. Korsakova. 2024; 124 (5): 1-11. (In Russ.). https://doi.org/10.17116/jnevro20241240511.
38. Leano A., Korman M. B., Goldberg L., Ellis J. Are we missing PTSD in our patients with cancer? Part I. Can Oncol Nurs J. 2019; 29 (2): 141-146. https://pmc.ncbi.nlm.nih.gov/articles/PMC6516338/.
39. Schneider M., Schwerdtfeger A. Autonomic dysfunction in posttraumatic stress disorder indexed by heart rate variability: a meta-analysis. Psychological Medicine. 2020; (50): 1937-1948. DOI 10.1017/S003329172000207X.
40. Ge F., Yuan M., Li Y., Zhang W. Posttraumatic Stress Disorder and Alterations in Resting Heart Rate Variability: A Systematic Review and Meta-Analysis. Psychiatry Investig. 2020; 1 (17): 9-20. DOI 10.30773/pi.2019.0112.
41. Васильева А. В., Караваева Т. А., Радионов Д. С., Старунская Д. А. Алгоритм диагностики посттравматического стрессового расстройства. Обозрение психиатрии и медицинской психологии имени В. М. Бехтерева. 2023; 57 (1): 83-95. DOI 10.31363/2313-7053-2023-741. / Vasileva A. V., Karavaeva T. A., Radionov D. S., Starunskaya D. A. Diagnostic algorithm for post-traumatic stress disorder. Obozrenie psikhiatrii i meditsinskoi psikhologii imeni V. M. Bekhtereva. 2023; 57 (1): 83-95. (In Russ.) https://doi.org/10.31363/2313-7053-2023-741.
42. Посттравматическое стрессовое расстройство. Под ред. В.А. Солдаткина; ГБОУ ВПО РостГМУ Минздрава России. Ростов-на-Дону: Изд-во РостГМУ, 2015. 624 с. / Posttravmaticheskoe stressovoe rasstroistvo. Рod red. V. A. Soldatkina. Rostov-nа-Djnu: Izd-vo RostGMU, 2015. 624 s. (In Russ.)
43. Васильева А. В., Караваева Т. А., Лукошкина Е. П., Вайс Э. Э., Яковлева Ю. А. ПТСР у пациенток с раком молочной железы после оперативного лечения (мастэктомии). Клинико-психологические особенности. Обозрение психиатрии и медицинской психологии имени В. М. Бехтерева. 2018; 4: 83-92. https://doi.org/10.31363/2313-7053-2018-4-83-92. / Vasilyeva A. V., Karavaeva T. A., Lukoshkina E. P., Weiss E. E., Yakovleva Yu. A. PTSD in patients with breast cancer after surgical treatment (mastectomy). Clinical and psychological features. Obozrenie psikhiatrii i meditsinskoi psikhologii imeni V. M. Bekhtereva. 2018; 4: 83-92. https://doi.org/10.31363/2313-7053-2018-4-83-92. (In Russ.)
44. Генс Г. П., Сирота Н. А., Олейникова И. Н., Шикина В. Е., Киркин В. В. Дистресс у больных раком яичников. Доктор.Ру. 2018; 2 (146): 59-62. / Guens G. P., Sirota N. A., Оleinikova I. N., Shikina V. E., Kirkin V. V. Distress in Ovarian Cancer Patients. Doctor.Ru. 2018; 2 (146): 59-62. (In Russ.)
45. Сирота Н. А., Московченко Д. В. Психодиагностика страха прогрессирования заболевания: результаты апробации русскоязычной версии опросника страха прогрессирования заболевания. Обозрение психиатрии и медицинской психологии имени В. М. Бехтерева. 2014; 4: 86-91. / Sirota N. A., Moskochenko D. V. Psychodiagnostics of the fear of disease progression: results of approbation of the Russian-language version of the questionnaire of fear of disease progression. Obozrenie psikhiatrii i meditsinskoi psikhologii imeni V. M. Bekhtereva. 2014; 4: 86-91. (In Russ.)
46. Тарабрина Н. В. Посттравматический стресс у больных угрожающими жизни (онкологическими) заболеваниями. Консультативная психология и психотерапия. 2014; 1 (22): 40-63. / Tarabrina N. V. Posttraumatic stress among cancer patients. Konsultativnaya psikhologiya i psikhoterapiya. 2014; 1 (22): 40-63. (In Russ). URL: https://psyjournals.ru/journals/cpp/archive/2014_n1/68421.
47. Сирота Н. А., Ялтонский В. М., Абросимов И. Н. и др. Клиническая психология лечебного процесса. М.: ГЭОТАР-Медиа, 2023. 400 с. / Sirota N. A., Yaltonsky V. M., Abrosimov I. N., et al. Clinical psychology of the treatment process. Moscow: GEOTAR-media, 2023. 400 p. (In Russ.)
48. Roberts N. P., Kitchiner N. J., Kenardy J., Lewis C. E., Bisson J. I. Early psychological intervention following recent trauma: A systematic review and meta-analysis. Eur JPsychotraumatol. 2019; 10 (1): 169548.
49. Hoskins M. D., et al. Pharmacological therapy for post-traumatic stress disorder: a systematic review and meta-analysis of monotherapy, augmentation and head-to-head approaches. European Journal of Psychotraumatology. 2021; 1 (12): 1802920.
50. Watts B. V., Schnurr P. P., Mayo L., et al. Meta-analysis of the efficacy of treatments for posttraumatic stress disorder. Journal of Clinical Psychiatry. 2013; 74 (6): e541-e550. https://doi.org/10.4088/JCP.12r08225
51. Watson D., Naragon-Gainey K. Personality, Emotions, and the Emotional Disorders. Clin Psychol Sci. 2014; 2 (4): 422-442. DOI: 10.1177/ 2167702614536162.
52. Khalsa S. S., Adolphs R., Cameron O. G., Critchley H. D., Davenport P. W., Feinstein J. S., Feusner J. D., Garfinkel S. N., Lane R. D., Mehling W. E., Meuret A. E., Nemeroff C. B., Oppenheimer S., Petzschner FH., Pollatos O., Rhudy J. L., Schramm L. P., Simmons W. K., Stein M. B., Stephan K. E., van den Bergh O., Van Diest I., von Leupoldt A., Paulus M. P.; Interoception Summit 2016 participants. Interoception and Mental Health: A Roadmap. Biol Psychiatry Cogn Neurosci Neuroimaging. 2018; 3 (6): 501-513. DOI: 10.1016/j.bpsc.2017.12.004.
53. Bryant R. A. Post-traumatic stress disorder: a state-of-the-art review of evidence and challenges. World Psychiatry. 2019; 18 (3): 259-269. DOI: 10.1002/wps.20656.
54. Stein D. J., Craske M. G., Rothbaum B. O., Chamberlain S. R., Fineberg N. A., Choi K. W., de Jonge P., Baldwin D. S., Maj M. The clinical characterization of the adult patient with an anxiety or related disorder aimed at personalization of management. World Psychiatry. 2021; 20 (3): 336-356. DOI: 10.1002/wps.20919.
55. Bandelow B., Allgulander C., Baldwin D. S., et al. World Federation of Societies of Biological Psychiatry (WFSBP) guidelines for treatment of anxiety, obsessive-compulsive and posttraumatic stress disorders – Version 3. Part I: Anxiety disorders. World J Biol Psychiatry. 2023; 24 (2): 79-117. https://doi.org/10.1080/15622975.2022.2086295.
56. Bandelow B., Allgulander C., Baldwin D. S., et al. World Federation of Societies of Biological Psychiatry (WFSBP) guidelines for treatment of anxiety, obsessive-compulsive and posttraumatic stress disorders – Version 3. PartII: OCD and PTSD. World J Biol Psychiatry. 2023; 24 (2): 118-134. https://doi.org/10.1080/15622975.2022.2086296.
57. Berger W., Mendlowicz M. V., Marques-Portella C., et al. Pharmacologic alternatives to antidepressants in posttraumatic stress disorder: a systematic review. Progress in Neuro-Psychopharmacology and Biological Psychiatry. 2009; 33 (2): 169-180.
58. Васильева А. В. Посттравматическое стрессовое расстройство – от травматического невроза к МКБ-11: особенности диагностики и подбора терапии. Медицинский Совет. 2023; (3): 94-108. https://doi.org/10.21518/ms2023-083. / Vasileva A. V. Post-traumatic stress disorder – from traumatic neurosis to ICD-11: features of diagnosis and selection of therapy. Meditsinskiy sovet. 2023; (3): 94-108. (In Russ.) https://doi.org/10.21518/ms2023-083.
59. Deplanque F., Machuron N., Waucquier E., Jozefowicz S., Duhem S., Somers O., Colin A., Duhamel R. Bordet Etifoxine impairs neither alertness nor cognitive functions of the elderly: A randomized, double-blind, placebo-controlled crossover study. European Neuropsychopharmacology. 2018; 28: 925-932.
60. Nuss P., Ferreri F., Bourin M. An update on the anxiolytic and neuroprotective properties of etifoxine: from brain GABA modulation to a whole-body mode of action. Neuropsychiatr Dis Treat. 2019; 15: 1781-1795. https://doi.org/10.2147/ndt.s200568.
61. Stein D. Etifoxine versus alprazolam for the treatment of adjustment disorder with anxiety: a randomized controlled trial. Adv Ther. 2015; 32 (1): 57-68. https://doi.org/10.1007/s12325-015-0176-6.
62. Servant D., Graziani P. L., Moyse D., Parquet P. J. Treatment of adjustment disorder with anxiety: efficacy and tolerance of etifoxine in a doubleblind controlled study. Encephale. 1998; 24 (6): 569-574. Available at: https://pubmed.ncbi.nlm.nih.gov/9949940.
63. Nguyen N., Fakra E., Pradel V., Jouve E., Alquier C., Le Guern M. E., et al. Efficacy of etifoxine compared to lorazepam monotherapy in the treatment of patients with adjustment disorders with anxiety: a doubleblind controlled study in general practice. Hum Psychopharmacol. 2006; 21 (3): 139-149. https://doi.org/10.1002/hup.757.
64. Торшин И. Ю., Громова О. А., Семенов В. А., Гришина Т. Р. Систематический анализ фундаментальных и клинических исследований этифоксина. Неврология, нейропсихиатрия, психосоматика. 2016; 8 (3): 106-112. DOI: https://cyberleninka.ru/article/n/sistematicheskiy-analiz-fundamentalnyh-i-klinicheskih-issledovaniy-etifoksina Дата обращения на сайт 12.10.26. / Torshin I. Yu., Gromova O. A., Semenov V. A., Grishina T. R. Systematic analysis of fundamental and clinical studies of etifoxine. Nevrologiya, neiropsikhiatriya, psikhosomatika. 2016; 8 (3): 106-112. https://cyberleninka.ru/article/n/sistematicheskiy-analiz-fundamentalnyh-i-klinicheskih-issledovaniy-etifoksina Accessed: 12.10.26.
65. Bouillot C., Bonnefoi F., Liger F., Zimmer L. A microPET comparison of the effects of etifoxine and diazepam on [11C]flumazenil uptake in rat brains. Neurosci Lett. 2016; 612: 74-79. https://doi.org/10.1016/j.neulet.2015.11.042.
66. Choi Y., Kim K. Etifoxine for pain patients with anxiety. Korean J Pain. 2015; 28 (1): 4-10. https://doi.org/10.3344/kjp.2015.28.1.4.
67. Do Rego J. L., Vaudry D., Vaudry H. The nonbenzodiazepine anxiolytic drug etifoxine causes a rapid, receptor-independent stimulation of neurosteroid biosynthesis. PLoS ONE. 2015; 10 (3): e0120473. https://doi.org/10.1371/journal.pone.0120473.
68. Verleye M., Heulard I., Gillardin J. The anxiolytic etifoxine protects against convulsant and anxiogenic aspects of the alcohol withdrawal syndrome in mice. Alcohol. 2009; 43 (3): 197-206. https://doi.org/10.1016/j.alcohol.2009.02.003.
69. Dai T., Zhou X., Li Y., He B., Zhu Z., Zheng C., et al. Etifoxine promotes gliaderived neurite outgrowth in vitro and in vivo. J Reconstr Microsurg. 2014; 30 (6): 381-388. https://doi.org/10.1055/s-0034-1381751.
70. Girard C., Liu S., Adams D., Lacroix C., Sinéus M., Boucher C., et al. Axonal regeneration and neuroinflammation: roles for the transloca tor protein 18 kDa. J Neuroendocrinol. 2012; 24 (1): 71-81. https://doi.org/10.1111/j.1365-2826.2011.02215.x.
71. Aouad M., Petit-Demoulière N., Goumon Y., Poisbeau P. Etifoxine stimulates allopregnanolone synthesis in the spinal cord to produce analgesia in experimental mononeuropathy. Eur J Pain. 2014; 18 (2): 258-268. https://doi.org/10.1002/j.1532-2149.2013.00367.x.
72. Verleye M., Heulard I., Gillardin J. M. The anxiolitic etifoxine protects against convulsant and anxiogenic aspects of the alcohol withdrawal syndrom in mice.Alcoho. 2009;43(3):197-206.
73. Караваева Т. А., Васильева А. В., Идрисов К. А., Ковлен Д. В., Незнанов Н. Г., Пономаренко Г. Н., Радионов Д. С., Шойгу Ю. С. Посттравматическое стрессовое расстройство. Клинические рекомендации МЗ РФ, ID: 753, 2023. https://cr.minzdrav.gov.ru/recomend/753_1 Дата обращения на сайт 15.09.2026. / Karavaeva T. A., Vasilyeva A. V., Idrisov K. A., Kovlen D. V., Neznanov N. G., Ponomarenko G. N., Radionov D. S., Shoigu Yu. S. Post-traumatic stress disorder. Clinical guidelines of the Ministry of Health of the Russian Federation, ID: 753, 2023. https://cr.minzdrav.gov.ru/recomend/753_1 Accessed: 15.09.2026. (In Russ.)
74. Белялов Ф. И. Подходы к персонализированной терапии. Рациональная фармакотерапия в кардиологии. 2018; 3 (14): 418-424. DOI: 10.20996/1819-6446-2018-14-3-418-424. / Belyalov F. I. Approaches to Personalized Therapy. Ratsionalnaya farmakoterapiya v kardiologii. 2018; 14 (3): 418-424. (In Russ). DOI:10.20996/1819-6446-2018-14-3-418-424. (In Russ.)

А. В. Васильева

Национальный медицинский исследовательский центр психиатрии и неврологии имени В. М. Бехтерева, Санкт-Петербург, Россия, Северо-Западный государственный медицинский университет имени И. И. Мечникова, Санкт-Петербург, Россия, annavdoc1@mail.ru, https://orcid.org/0000‐0002‐5116‐836X, SPIN 2406-9046

Сведения об авторе:

Васильева Анна Владимировна, д.м.н., доцент, руководитель отдела международного сотрудничества, главный научный сотрудник отделения лечения пограничных психических расстройств и психотерапии, Федеральное государственное бюджетное учреждение «Национальный медицинский исследовательский центр психиатрии и неврологии имени В. М. Бехтерева» Министерства здравоохранения Российской Федерации; Россия, 192019, Санкт-Петербург, ул. Бехтерева, 3; профессор кафедры психотерапии и сексологии, Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего образования «Северо-Западный государственный медицинский университет имени И. И. Мечникова» Министерства здравоохранения Российской Федерации; Россия, 191015, Санкт-Петербург, ул. Кирочная, 41; annavdoc1@mail.ru

Information about the author:

Anna V. Vasileva, Dr. of Sci. (Med.), Associate Professor, Head of the International Department, Chief Researcher at the Department of Borderline Mental Disorders Treatment and Psychotherapy, Federal State Budgetary Institution V. M. Bekhterev National Medical Research Center of Psychiatry and Neurology of the Ministry of Health of the Russian Federation; 3 Bekhtereva str., Saint Petersburg, 192019, Russia; Professor of the Department of Psychotherapy and Sexology, Federal State Budgetary Educational Institution of Higher Education I. I. Mechnikov Northwestern State Medical University of the Ministry of Health of the Russian Federation; 41 Kirochnaya str., Saint Petersburg, 191015, Russia; annavdoc1@mail

ПТСР в онкологии: клиника, диагностика, лечение/ А. В. Васильева
Для цитирования: Васильева А. В. ПТСР в онкологии: клиника, диагностика, лечение. Лечащий Врач. 2026; 10 (29): 9-21. https://doi.org/10.51793/OS.2026.29.10.001
Теги: злокачественная опухоль, рак, травматический стресс, тревога